Category: происшествия

Category was added automatically. Read all entries about "происшествия".

Уездные ЧК в ленинской России

С.А. Смирнов, член Союза журналистов России
 
В истории ВЧК или, как именовали ее сами коммунисты, «вооруженного отряда партии», особое место занимает краткий, но весьма насыщенный событиями период деятельности местных Чрезвычаек – уездных, районных, волостных – вплоть до сельских. Словно гигантская паутина легли они на подконтрольную ленинскому совнаркому территорию, вобравшую в себя после 1917 года около трех десятков срединных губерний Российской империи.
Борьба с контрреволюцией, ради которой и создавалась ВЧК, на местах принимала разные формы. В целом низовые ЧК следовали в фарватере  ведомства Дзержинского, который определял их идеологию, организационную структуру и основные приемы практической работы. Но на все это накладывал свой отпечаток психофизиологический тип местных работников. Преобладающим в уездных ЧК стал характер местного полуинтеллигента маргинального типа либо бежавшего с фронта мировой войны дезертира, воодушевленного ленинским лозунгом «Грабь награбленное» и совершенно разнуздавшегося морально благодаря чтению партийной прессы вроде «Красной газеты» и «Еженедельника ВЧК», со страниц которых сплошным потоком лились призывы истреблять врагов без пощады и колебаний.
Немалый процент кадрового состава губернских и уездных ЧК составил уголовно-рецидивистский элемент, чему есть множество свидетельств и признаний самих большевиков. Что касается упомянутых выше выходцев из интеллигентного слоя, то их в органы ВЧК привлекали, по-видимому, склонность к авантюризму, легкой наживе, а нередко и возможность удовлетворения садистских наклонностей.
Характеризуя кадры ВЧК, писатель русского зарубежья Роман Гуль писал: «Дзержинский взломал общественную преисподнюю, выпустив в ВЧК армию патологических и уголовных субъектов… Из взломанного социального подпола в эту сеть хлынула армия чудовищ садизма, кунсткамера, годная для криминалиста и психопатолога. С их помощью Дзержинский превратил Россию в подвал чеки и, развивая идеологию террора в журналах своего ведомства «Еженедельник ВЧК», «Красный Меч», «Красный Террор», Дзержинский руками этой жуткой сволочи стал защищать коммунистическую революцию».
Благодаря кропотливой работе, которая со всей революционной страстью велась хозяевами Лубянки, уже к лету 1918 года образовался бесчисленный, в десятки тысяч, кадр чекистов, которому была вручена почти неограниченная власть над миллионами бывших подданных Российской империи. В историю вошли громкие имена подручных Дзержинского в центральном аппарате ВЧК и в губерниях: Лацис, Петерс, Кедров, Саенко, Стасова, Бош, Абрам Левин в Симбирске, Яков Кац в Нижнем Новгороде, Карл Грацис в Казани, Бела Кун и Землячка(организаторы террора в Крыму). 
Вся эта сеть чиновников террора, пишет Гуль, заканчивалась безвестными, но не менее жуткими провинциальными и деревенскими фигурами.
Нижегородская губернская ЧК была образована 11 марта 1918 года. До конца года она разрослась до 188 сотрудников аппарата и 728 штыков боевого карательного отряда. А до этого в губернии шла лихорадочная работа по сколачиванию уездных Чрезвычаек. В том или ином конкретном уезде ее могли ускорить как чрезмерная ретивость местных работников, так и вспышки недовольства местного населения грабежами со стороны Советов и Комбедов.
Первой в ряду местных комиссий Нижегородской губернии следует считать Богородскую волостную ЧК, созданную 1 мая 1918 года. В центре кожевенной промышленности селе Богородском Павловского уезда проживало 11 тысяч рабочих, занятых на 280 кожевенных заводах и в массе кустарных предприятий. ЧК имела статус чрезвычайного комиссариата, насчитывала 21 сотрудника и распространяла свою деятельность на 6 волостей. Создание этой ЧК, вероятно, было обусловлено враждебным отношением рабочих к советской сласти, о чем свидетельствует восстание, вспыхнувшее в селе 24 мая, жестоко подавленное карательным отрядом, присланным из Нижнего Новгорода и обернувшееся показательным расстрелом 10 активных участников и «заложников буржуазии».
13 мая начала действовать Павловская уездная чрезвычайная комиссия с подчинением ей Богородской на правах одной из районных ЧК.
Дата создания ЧК в Арзамасе – 21 мая, хотя, как пишет местный исследователь Андрей Потороев, первый орган красного террора возник здесь еще в апреле, во время массовых акций протеста местного населения против политики большевиков. В августе во главе нее встанет вчерашний ученик реального училища Алексей Зиновьев, который явится правой рукой Мартына Лациса и зальет кровью Арзамасский уезд, куда в это время перебрался штаб красного Восточного фронта. 
В мае же возникли уездные комиссии или чрезвычайные комиссариаты в Сормове, Канавине, Растяпине, в начале июня – в Кулебаках Ардатовского уезда, где имелся крупный горный завод с 7000 рабочих, затем в Сергаче. Тогда же чрезвычайные комиссары были назначены в крупные торгово-промышленные села Безводное и Городец и заштатный город Починки. Несколько позже других, летом, возникла Васильсурская уездная ЧК, которую создавали эмиссары из губернского города.
Организатором Ардатовской УЧК выступил демобилизованный прапорщик Цыбиков, отличившийся при установлении советской власти на Ташином заводе. В октябре 1918 года он отличится при подавлении массовых беспорядков в селе Дубовка, вспыхнувших в ответ на принудительный призыв в Красную армию. Восстание обернется гибелью и расстрелами крестьян и вынесением в последующие дни ЧК под председательством Цыбикова ряда смертных приговоров.
На прошедшей 16 августа 1918 года 1-й губернской конференции чекистов были представлены уездные Ардатова, Арзамаса, Балахны, Лукоянова, Павлова, Семенова и районные комиссариаты Канавина, Сормова, Богородского, Городца, Растяпина.
В это время красный террор в Нижегородской губернии уже набирал мощь. Нижгубчека, подгоняемая телеграммами Ленина и Дзержинского, производила многочисленные аресты и первые массовые расстрелы. В день открытия губернской конференции чекистов газета «Рабоче-крестьянский нижегородский листок» опубликовала список казненных «агитаторов», в числе которых были бывший начальник жандармского управления полковник Мазурин и командир 10-го гренадерского Малороссийского полка полковник Иконников. Все это нацеливало местных работников на боевой лад. Ну, а последовавшие вскоре постановления ВЦИК и декрет Совнаркома о красном терроре и вовсе развязали им руки. Газеты запестрили сообщениями с мест о расстрелах «в отмщение за покушение на вождей». Вот некоторые из них, взятые из «Рабоче-крестьянского нижегородского листка».
1 сентября – о расстреле Павловской УЧК священника Знаменского;
4 сентября – расстрел Растяпинской ЧК пристава Добротворского, жандармского унтер-офицера Романычева, буржуев Земскова и Колова;
4 сентября – расстрел Павловской УЧК красноармейца-дезертира Левина;
7 сентября – расстрел Сергачской ЧК дворянки Приклонской, студента-путейца Никольского, прапорщика Рыбакова, торговца Фертмана;
8 сентября – о расстреле Павловской ЧК священника Сигрианского, гимназиста Самойлова, предпринимателей Воронцова, Подкладкина, Санкина, Шатчинина;
9 сентября – о расстреле Павловской ЧК еще 10 контрреволюционеров.
15 сентября – Нижегородская ЧК казнила бывших жандармов Осадчего и Вахтина.
Павловская уездная ЧК идет в авангарде красного террора. Руководит ею в описываемое время некто Русинов. Чуть позже его обвинят в моральном разложении и превышении власти. Кроме систематического пьянства и «грязных похождений» главе ЧК инкриминируют присвоение ценностей, изъятых у граждан при обысках, дебоши и самоуправство в публичных местах (стрельбу из револьвера). Нет, Русинов не будет арестован и предан суду, его потихоньку уберут из Павлова и постараются трудоустроить в губернском городе.
Осенью Павловская уездная ЧК – разветвленная сеть карательных органов. Она включает в себя помимо собственно уездной комиссии шесть районных ЧК: Богородскую, Ворсменскую, Горбатовскую, Панинскую, Пустынскую, Сосновскую.
Штат уездной ЧК насчитывает, не считая боевого отряда, 27 сотрудников, включая членов коллегии – заведующих отделами, их помощников, двух следователей, казначея и т.п.  На их содержание казной отпущено 31 690 рублей в месяц. Штат районной ЧК состоит из председателя, двух сотрудников и делопроизводителя, на его прокорм тратится 3670 рублей ежемесячно.
Судя по всему, все эти суммы играют незначительную роль в обустройстве чекистов. Как сказано выше, председатель ЧК практиковал присвоение ценностей при обысках. Ничто не мешало делать то же и его подчиненным. Хранилища Чрезвычайки буквально ломились от награбленного. Акт с перечнем ценностей, составленный ликвидационной комиссией весной 1919 года, больше похож на описание сокровищ Али-Бабы, разложенных по сундукам.
Сундук № 1
Юбок разных – 100.
Сундук № 2
Кофточек разных – 112.
Сундук № 4
Разной обуви детской и мужской – 22 пары.
Больших тарелок фарфоровых – 14 штук, средних – 50, ваз – 4.
Сундук № 5
Тарелок малых фарфоровых – 74. Рюмок разных – 44.
Сундук № 8
Ковров – 19, юбок – 90, зонтов – 9.
Подробно описаны склады бежавших от террора или расстрелянных граждан Павловского уезда: Подкладкина, Рыженькова (нижний и верхний склады), Кондратова, Фетисова, в них – швейные машины, картины, лампы, подсвечники, хомуты, кофейницы, несгораемые шкафы, зеркала, рубашки, тужурки, чайники, глобусы. Всего таких складов – 9.
Отдельный склад имелся в помещении самой ЧК, где в изобилии имелись пальто, жилеты, кожаные сапоги, фуражки и прочее. Помещения ЧК были обставлены со вкусом и без лишнего аскетизма. В них, кроме прочего описано столов письменных – 16, простых – 15, стульев мягких – 15, простых – 16, кресел – 6, диванов – 2, буфетов – 2, рояль – 1, телефонный аппарат – 1, а всего в перечне 49 позиций.
Все это необходимо для нелегкой службы уездных чекистов, призванной охранять диктатуру пролетариата. 



Известен случай с начальником летучего отряда Княгининской чека Опариным, которого вместе с помощником и одним из боевиков расстреляли за самовольные грабежи и насилия. Чекисты занимались истязанием жителей Кочуновской и Уваровской волостей, практикуя самовольное их «обложение и присвоение этого обложения» и применяя к недовольным насилие и угрозы арестом и расстрелом. Очевидно, что кара обрушилась на уездных чекистов за самочинные грабежи и насилия, а вот то же самое, но с санкции начальства, у органов ВЧК было обычной практикой.
Княгининский эксцесс, поданный властями как исключительный, на самом деле был типичным. Газеты того времени кишат сообщениями о разного рода злоупотреблениях и хищениях в советско-бюрократической среде. Подобные явления вскрыла, к примеру, комиссия по расследованию причин Уренского восстания, охватившего все заречные волости Варнавинского и часть Ветлужского уездов с населением до 100 тыс. человек. При повальных обысках, говорилось в докладе комиссии, хлеб отбирался даже у незажиточных, которым не оставлялась норма, назначенная по декрету.
Кроме реквизиции продуктов, совершались кражи вещей, не подлежащих реквизиции. Был совершён ряд насилий и глумлений над личностью. Только за последнюю четверть 1918 года советской печатью зафиксировано около 50 случаев применения смертной казни органами ЧК за расстрелы без повода, истязания, присвоение реквизированных ценностей, подлоги. Но большинство подобных случаев просто растворялось в общем потоке бесчинств и преступлений.
За рамками официальных отчётов осталось, по-видимому, и дело председателя Курмышской чрезвычайной следственной комиссии В.И. Гарина. Вслед за учинённой в уезде после неудавшегося белогвардейского демарша кровавой бойней, когда карательными отрядами и Курмышской УЧК было расстреляно, по советским данным, до 1000 крестьян [37], этот чекист, ставший в начале 1919 года командиром Курмышской роты Симбирского отдельного батальона корпуса войск ВЧК, был захвачен с возами, нагруженными конфискованным имуществом, и без лишнего шума расстрелян.
Однако в большинстве случаев виновные не только избегали реальной кары, но и получали затем хорошие должности. Так случилось с главой Сергачской ЧК Михельсоном и председателем укома партии Санаевым, руководившими массовым бессудным расстрелом в январе 1919 года 51 жителя деревни Семёновка и лично в том расстреле участвовавшими. Из-за протестов членов РКП(б) из числа татар дело передали в Ревтрибунал, но вскоре оно было замято. Все время следствия обвиняемые оставались на свободе, ходили чуть ли не в героях и вскоре продолжили службу в официальных органах: Санаев – в газете «Нижегородская коммуна» и губкоме партии, Михельсон – председателем ЧК водного транспорта.
Нелегкая доля чекистов приводила к крайнему нервному истощению наиболее преданных партии работников, что и обнаруживалось в ходе расправ над контрреволюционерами, подобных той, что произошла в татарской деревне.
О том, что этот случай вполне типичный, свидетельствует отчет председателя Васильсурской уездной ЧК товарища Фадеева о подавлении крестьянских волнений в селе Емангаши в ноябре 1918 года, обернувшихся гибелью в обоюдных стычках нескольких человек как с той, так и с другой стороны. Вот выдержка их этого отчета.
«Все мы были, – пишет чекист, – настолько возмущены варварским поступком контрреволюционного кулачества и решили провести массовый террор, отплатить за пролитую кровь наших лучших борцов за социализм. Мы поклялись, что за кровь коммунистов будем настолько беспощадны и жестоки, пускай кулаки Васильсурского уезда знают, как убивать коммунистов. Прибытие наше в Емангаши заключалось в следующем: расстреляно в Емангашах в разных обществах 16 человек; в Верхнем Шалтыкове 4 человека; в Нижнем Шалтыкове 3 человека. И несколько человек было расстреляно Егорьевскими коммунистами, количество которых выяснить пока не удалось, население по каким-то причинам скрывает. Виновников заговора и принимавших участие в убийстве Чрезвычайной комиссии удалось всех арестовать, главный инициатор и руководитель убийства бывший старшина, который расстрелян. Арестовано кроме убитых 32 человека, из которых больше половины скоро будут подвергнуты той же участи, какой подвергались те негодяи, которые валялись по улице, как собаки. Я хочу подчеркнуть следующее: выше указанное событие настолько было организовано, что в момент убийства товарищей вся сволочь, которая притаила свое дыхание, пробовала шипеть в других местах уезда, но когда услыхали, что с ними не шутят, тогда они замолчали. Бойтесь, паразиты, ваша песенка спета и если вы вздумаете поднять свою змеиную голову, то все будете стерты с лица земли, как вредные гады, нет вам места – прочь с дороги, не мешайте трудящемуся пролетариату ковать новое светлое царство социализма».
Уездные чрезвычайные комиссии были ликвидированы в начале 1919 года. Похоже, к тому времени на Лубянке сочли, что они выполнили свою роль, а органы ВЧК достаточно сильны, чтобы обойтись без неконтролируемых сверху «чудовищ садизма». 

Реабилитация полицейского Ящерова

Верховный Суд РФ определением от 26 сентября 2017 г. реабилитировал бывшего помощника пристава Сормовской полиции Алексея Владимировича Ящерова. С ходатайством о реабилитации выступило Нижегородское историческое общество "Отчина". Его обращение было поддержано прокуратурой области, но вследствие сложности дела, в котором переплелись обвинения в политических и общеуголовных предступлениях, дело было перенаправлено в высшую судебную инстанцию. После тщательного изучения материалов дела Верховный Суд постановил бывшего полицейского Ящерова, приговоренного в 1924 году Нижегородским губернским судом к расстрелу с заменой на 8 лет лишения свободы, оправдать как жертву политических репрессий.


* Чины нижегородской полиции во глааве с полицмейстером Александром Александровичем фон Таубе. Именно на их плечи легло бремя поддержания правопорядка в смуту 1905 года. Возможно среди них есть и помощник пристава Сормовской полиции Алексей Ящеров.

В чем же обвиняла коммунистическая власть бывшего стража порядка Алексея Владимировича Ящерова? Подробно об этом повествуют пожелтевшие от времени страницы архивно-следственного дела из фонда № 1290 (Нижгубсуд), извлеченного автором из-под спуда в Центральном архиве области. Из дела следует, что 27 сентября 1921 года Ящеров, уроженец уездного города Лукоянова, из дворян, беспартийный, отец двоих сыновей Бориса и Глеба, был арестован по ордеру Нижрайоотдела транспортной ЧК. Следствие вменяло ему в вину усердную службу в царской полиции в период подавления революционного мятежа в Сормове зимой 1905 года. И хотя для верности к этому тягчайшему, по меркам большевиков, преступлению были добавлены взятка и растрата казенных средств, именно борьба против революционного пролетариата при царском строе явилась главным пунктом, настоящим тараном обвинения.

Борьба с рабочим классом - в чем она состояла? Следствие установило, что в 1905-1906 годах, когда пролетариат, не выдержав той беспощадной и жестокой эксплуатации в Сормове, восстал, но получил отпор со стороны полиции. Во время этих событий Ящеров, назначенный сначала помощником надзирателя, а затем помощником пристава Сормовской полиции, показал себя как верный защитник строя. Он, как гласит приговор, "вылавливал передовых рабочих путем арестов, облав, добивался признаний и выдачи товарищей, направляя их в мрачный суд того времени". Так произошло с рабочим Грачевым, подозревавшимся в убийстве полицейского, а также со Спиридоновым и Рогожниковым - "известными политическими работниками, любимыми товарищами сормовских рабочих, стоявшими во главе боевых дружин, которых полиция во главе с Ящеровым изловила" (ГКУ ЦАНО. Ф. 1290. Оп. 12. Д. 7. Л. 358). При этом Рогожников был застрелен при задержании, а Спиридонов доставлен в полицию и впоследствии судим и повешен.

Что побудило органы Корпуса жандармов и Департамента полиции прибегнуть к столь суровым мерам? Ответ содержится в другом архивном документе - Обвинительном акте  по делу членов "Нижегородской группы анархистов-террористов", хранящемся в областной общественно-политическом, бывшем партийном, архиве (ф. 1866, опись 1, дело 2011). По делу проходили 14 человек. Главарь банды анархистов-террористов, Алексей Захарович Спиридонов, в период сормовского мятежа был активным бойцом боевой дружины РСДРП(б), а после разгрома восстания стал еще более отмороженным грабителем и убийцей. Группа Спиридонова совершала разбойные нападения, экспроприации, жестоко расправлялась с неугодными. На ее счету, в частности, убийства городового Кемаева и урядника Гладышева и вооруженные ограбления Бешенцевского волостного правления и казенной винной лавки в деревне Щербинки.

15 сентября 1906 года сообщники Спиридонова планировали налет на почтовый поезд Н. Новгород - Ковров с целью захвата 9000 руб., предназначавшихся для выплаты жалованья рабочим фабрики Товарищества Сенькова. Но благодаря бдительности и боевой выучке жандармских унтер-офицеров Савинова и Притулы, сопровождавших почтовый вагон, преступники были повязаны и доставлены в участок. Спиридонова захватили ранее, во время облавы, в ходе которой в его квартире изъяли револьверы, бомбы, боеприпасы, фальшивый паспорт на имя крестьянина Егорова и чистый паспортный бланк. Спиридонов был казнен по приговору Московского военно-окружного суда 17 января 1907 года на основании чрезвычайных законов по борьбе с терроризмом, принятых по инициативе П.А. Столыпина.

С учетом этих данных становится понятным пафос губернского суда, обличавшего помощника пристава Ящерова в борьбе с рабочим классом. Суд не сомневался, что, конечно же, уголовник Спиридонов, совершавший разбойные нападения на кассиров с целью отнятия у них жалованья, коего с нетерпением ждали сотни рабочих, их жен и детей, являлся истинным защитником интересов рабочих, а не он, Ящеров, который стремился воспрепятствавать грабителям и убийцам и даже участвовал в задержании главарей банды, Спиридонова и Рогожникова. А еще полицейский разгонял незаконные сборища, подавлял вооруженное восстание в Сормове, однажды даже закрыл потребительскую лавку, служившую "крышей" для боевиков.

Скрупулезно исследуя все эти обстоятельства, губернский суд, состоявшийся три года спустя после ареста Ящерова (в изменении меры пресечения в виде тюрьмы по решению зампреда суда Алова-Персидского было отказано) пришел к выводу, что и поступив на советскую службу - сначала секретерем, а затем начальником райуправления водной милиции - Алексей Ящеров "остался таким же врагом трудящихся, как  и раньше". Для подкрепления этого обвинения бывшему помпристава вменили в вину взятку в размере 500 тысяч рублей  и растрату на сумму 1 млн 810 тыс. 800 руб. (Поясним, что во время следствия, начавшегося в 1921 г., в обращении были совзнаки, зарплату тогда выдавали рулонами, а коробок спичек стоил многие тысячи). И у взятки, и у растраты было одно доказательство - показание некоего сослуживца по фамилии Юданов, явно шитое белыми нитками.

Все эти факты и учел Верховный Суд.  Было принято во внимание и то, что статья 67 УК РСФСР, по которой судили полицейского, относилась к высокопоставленным чинам полиции, а Ящеров был всего-навсего урядником и исправляющим должность надзирателя. Да и не в этом дело. Как гласит определение суда, он "выполнял приказы своего начальства по наведению порядка на вверенном ему участке, действуя в интересах законно существующей власти на тот период". То есть, добросовестно исполнял свои служебные обязанности. Очевидно, что сама статья 67 советского уголовного кодекса носила демагогический, политически мотивированный характер. Что касается взятки и растраты, то губернский суд не привел никаких серьезных доказательств в их совершении, даже свидетелей не рискнул вызвать, вероятно, во избежание конфуза. А нет доказательств - нет и вины, сочли судьи кассационной инстанции Верховного Суда.

На основании изложенного судебная коллегия Верховного Суда отменила приговор Нижгубсуда от 30.10.1924 г. и Ящерова Алексея Владимировича, бывшего помощника пристава Сормовской полиции, реабилитировала.

Станислав Смирнов, член Комисси при губернаторе Нижегородской области по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий. 

От красного террора до послевоенных процессов

Дмитрий Соколов. Репрессии в Нижегородской области: от красного террора до послевоенных процессов. Рецензия на книгу. Рец. на кн.: Беляков А., Дегтева О., Сенюткина О., Смирнов С. Политические репрессии в Нижегородской области. 1917-1953. – М. – Н. Новгород, 2017. Статья опубликована в № 8 (август 2017 г.) электронного информационного бюллетеня "Революция и мiръ" http://www.fiip.ru/products/bulletin/460151/



Первые десятилетия после Октябрьского переворота в отечественной истории отмечены невиданным разгулом насилия. Никогда прежде столько людей (в масштабе страны счет шел на миллионы) не подвергались такому чудовищному произволу и беззаконию. Террор и массовые репрессии являются такой же характерной приметой ранней советской системы, как и оголтелая пропаганда, голод и хронический дефицит. Убийства по социальному признаку, политика классовой сегрегации, преследования инакомыслящих и воинствующий атеизм – такие «рецепты» использовались для воспитания «новой человеческой общности». Свидетельство о катастрофе, пережитой страной и ее народами для ныне живущих людей является священной обязанностью и нравственным долгом. Умение осмыслить и дать справедливую оценку произошедшему - несомненный показатель зрелости общества, его цивилизованности. Пусть правда горька и печальна, но именно ее необходимо принять.

О массовом терроре в первые годы советской власти и о репрессиях последующих лет написано много, но данную тему нельзя назвать всесторонне раскрытой. В этой связи появление новых исследований, проливающих свет на те или иные аспекты всероссийской трагедии, вызывает особенный интерес. Такой всесторонней, насыщенной документальным материалом работой является совместный труд нижегородских историков, архивистов и краеведов, «Политические репрессии в Нижегородской области. 1917-1953». Книга выпущена в 2017 г. издательством Международного независимого эколого-политологического университета (Академия МНЭПУ) совместно с Общероссийской общественной организацией «Общество развития русского исторического просвещения «Двуглавый орел».

На основе многочисленных архивных документов, воспоминаний и монографий, авторы раскрывают картину советских преследований на территории Нижегородской области с момента установления большевистской диктатуры и до смерти Сталина. При этом основное внимание уделено событиям первых лет после Октябрьского переворота – периоду красного террора, жертвами которого на территории области за период Гражданской войны стало 8-10 тыс. человек, из них до 2 тыс. были расстреляны. В одном только Курмышском уезде и только в 1918 г. казнено около 1 тыс. человек. В книге убедительно разоблачается миф, что массовый красный террор был вынужденной мерой, «навязанной» большевикам их противниками.

Репрессии против инакомыслящих и «классово чуждых» составляли основу и сущность ленинской власти, являлись инструментом построения «нового общества». Так, уже в начале 1918 г. нижегородские газеты сообщали о разоблачении «контрреволюционной организации», якобы готовившей восстание против советской власти. Последовали аресты, и в тюрьме оказались видные деятели местной организации конституционно- демократической партии, которых объявили «идеологами заговора». При этом материалы дела изобилуют множеством невероятных подробностей, и по мнению авторов книги, больше похожи на «сочинение ушлого следователя». Таким образом, уже на заре своего становления советские репрессивные органы отметились фабрикацией фиктивных заговоров.

Также в Нижегородской губернии проводились различные дискриминационные мероприятия в отношении «буржуазии». Уже в конце 1917 г. имущие граждане были обложены крупной денежной контрибуцией, за неуплату которой арестовали более 100 хозяйственных деятелей и их родственников. Одновременно регион захлестнули всевозможные реквизиции и конфискации. Многие материальные ценности были экспроприированы красногвардейцами и чекистами в ходе обысков. После официального объявления красного террора репрессии в Нижегородской губернии приобретают лавинообразный характер. Тюрьмы наполнились бывшими полицейскими, священнослужителями, чиновниками, предпринимателями, инженерами, людьми свободных профессий. Аресты велись по доносам, а также по заранее приготовленным спискам. Схваченных таким образом удерживали в качестве заложников, приговаривали к заключению в концлагерь или расстреливали.

Так, в ночь на 1 сентября нижегородские чекисты убили 41 заложника. Казнь произошла на Мочальном острове Волги. Имена расстрелянных публиковались на страницах местной печати. В книге приведены примеры других карательно-репрессивных акций режима против жителей Нижегородской губернии в начальный период советской власти: террору против крестьян, деятелей монархических организаций, бывших сотрудников полиции, священнослужителей. При этом отмечено, что официальные цифры не отражают всех масштабов насилия. Авторы обращают внимание, что, к сожалению, многие архивно-следственные дела на сегодняшний день недоступны исследователям, их не выдают даже членам Комиссии при губернаторе по восстановлению прав реабилитированных жертв политических репрессий. В этой связи «становится проблематичным выявление жертв репрессий, а значит, и подготовка обращений по их реабилитации».

В книге подробно анализируется процесс организации системы советских карательных органов, действовавших на территории Нижегородской губернии, содержится информация о кадровом составе и биографии видных нижегородских чекистов. Издание иллюстрировано множеством фотографий, в том числе, из семейных архивов. Таким образом, настоящее исследование является ценным источником не только по истории политических репрессий, но и заметно обогащает историографию советских органов госбезопасности, а также рассказывает о быте нижегородцев в первые десятилетия советской эпохи.

Отдельного внимания заслуживает раздел монографии, в котором разоблачаются идейные построения апологетов ВЧК о так называемом «белом терроре». Авторы убедительно доказывают, что жестокости противников большевизма «носили несистемный характера и были, как правило, самодеятельностью. местных начальников, главное же, – обращались они в основном на воюющего против них противника. Не существует ни одного декрета белых правительств или приказа их главнокомандующих о тотальном терроре против целых общественных слоев. В крайнем случае, отдавались приказы о расстреле пленных. Не было ни повсеместной, декретированной на самом верху, практики взятия и расстрелов заложников, ни публикаций расстрельных списков в газетах с целью парализовать волю всего населения к любому сопротивлению». У красных же «террор был теоретически обоснованной и всеобъемлющей системой, универсальным способом правления. Эта система насаждалась вождями, была краеугольным камнем политики компартии, что доказывается официальными декретами, приказами, речами и перепиской вождей, содержанием и тоном партийной прессы, для которой истеричные призывы убивать за голову коммуниста тысячами» были нормой».

Несоразмерность жестокости с обеих сторон прослеживается на местном примере. Так, в одном из сел Нижегородской губернии в ходе рабочих волнений на почве голода погибло три большевика. В ответ на это власти расстреляли без суда 10 человек и свыше 100 участников волнений бросили в тюрьму (позднее расстрелы продолжились). В Курмыше после неудачной попытки восстания, в ходе которой в перестрелке с обеих сторон Революция и мiръ август 2017 112 погибло с десяток человек, каратели расстреляли около 1 тыс. местных жителей.

Книга состоит из пяти частей. Первые три части рассказывают о политических репрессиях на территории области в разные периоды советской истории. Охвачены основные этапы советских преследований: насилие периода Гражданской войны, кампании по лишению избирательных прав в 1920-1930-е гг., коллективизация, раскулачивание, борьба с религией, «Большой террор», репрессии военного и послевоенного времени. В четвертой части собраны публикации по теме репрессий, выходившие в газете «Нижегородская правда» в 2008-2014 гг. В пятой части приведены документы, связанные с организацией массовых репрессий (в том числе, список заложников, расстрелянных Нижегородской губЧК в ночь на 1 сентября 1918 г.), а также документы, связанные с реабилитацией жертв. Здесь же приведены краткие биографические сведения о лицах, в разное время ставших жертвами политических преследований. Среди них – клирики Нижегородской епархии, мусульманские духовные лица, чины нижегородской полиции.

Отдельным разделом приведена информация о кадровом составе органов ВЧК-ОГПУ-НКВД Нижегородского края за период с 1917 по 1953 г. Характерно, что многие организаторы красного террора в первые годы советской власти, в 1930-е гг. сами окажутся в числе жертв репрессий. В целом, механизм государственного террора в СССР действовал таким образом, что организаторы очередной репрессивной кампании впоследствии объявлялись «врагами народа», лишались привилегий и званий, приговаривались к тюремным или лагерным срокам, либо расстреливались. Таким образом, заключают авторы книги, на каком-то этапе массовые репрессии «обернулись самоистреблением самих террористов. В кампании красного террора и сплошной коллективизации уничтожались те, кто считался врагом мировой революции и помехой в построении коммунистической утопии. В период большого террора ленинская гвардия и верхушка ВЧК подверглись уничтожению своими же соратниками и теми, кто занял их место. Так через 20 лет замкнулся кровавый круг от одной бойни к другой, причем вторая для многих стала горьким похмельем и расплатой судьбы за неистовую пляску на пиру первой».

Актуальность и научная ценность представленной монографии несомненны. Неоспоримо и ее духовно-нравственное значение. Восстановление доброго имени и возвращение памяти о наших соотечественниках, ставших жертвами беззакония, и обнародование правды о массовых репрессиях необходимы, чтобы подобное никогда больше не повторилось.

Дмитрий Соколов, г. Севастополь.

АНАТОМИЯ ТЕРРОРА. ДОКУМЕНТ № 7

Акт об исполнении смертного приговора о расстреле жительницы г. Мурома Горьковской области Маргариты Петровны Петровой. Внесена в Книгу памяти жертв политических репрессий Владимирской области.

МГБ: возврат формы или содержания?

В России планируется воссоздать Министерство государственной безопасности, сообщают СМИ. В новое ведомство войдут, кроме Федеральной службы безопасности, два других - Федеральная служба охраны (ФСО) и Служба внешней разведки (СВР), ныне самостоятельные. По мнению экспертов, это позволит создать один мощный силовой кулак, устранив параллелизм указанных спецслужб, и сэкономить за счет такой реорганизации немалые средства.



В связи с предстоящей реформой ряд наблюдателей высказывал опасения, что новое МГБ РФ несет в себе угрозу конституционным правам и свободам россиян и институтам гражданского общества. Мол, такая реорганизация не случайна и в самой аббревиатуре МГБ содердится намек на возврат к недоброй памяти репрессивным кампаниям советских спецслужб. Напомним в связи с этим, что МГБ СССР существовал в период 1943-1953 гг. (до слздания союзных синистерств15.03.1946 был наркомат госбезопасности - НКГБ). То министерство также включало в себя внутренние войска, ГУЛАГ, пограничную и пожарную охраны, внушнюю разведку. Руководил МГБ СССР сначала бывший начальник "Смерш" Виктор Абакумов, а после его ареста в 1952 году - партийный функционер С.Д. Игнатьев. Расформировали МГБ тотчас после смерти И.В. Сталина, последовавшей 5 марта 1953 г.

Однако сами сотрудники российских спецслужб относятся к подобным опасениям иронично, мол, воссоздание того МГБ невозможно ни по финансовым, ни по кадровым причинам, а главное, - что общество у нас теперь совсем другое. Такие доводы представляются вполне резонными. 

Расстрел героев Отечественной войны

Начало красного террора в России связывают с печально известным декретом совнаркома РСФСР от 5 сентября 1918 года. Однако массовые убийства неугодных начались раньше. В Нижнем Новгороде губернская ЧК уже в августе проводила массовые репрессии и расстрелы. А в порядке мести за покушение на Ленина и Урицкого произвела показательный расстрел заложников одной из первых, в ночь с 31 августа на 1 сентября.

На утро большевистский официоз "Рабоче-крестьянски нижегородский листок" напечатал список из 41 расстрелянного, сопроводив его зловещей рекомендацией: "На буржуазию патронов не жалеть!".


Что же за "буржуазия" попала под каток Губчека в ночь на 1 сентября? Среди расстреляннх мы видим лишь четверых капиталистов: павловского промышленника Василия Теребина да коммерсантов Гавриила Вагина, Михаила Прибрюхова и Аполлинария Дьячкова.


* Василий Теребин (стоит) и его родные.

Открывают же скорбный список архимандрит Оранского монастыря Августин (Пятницкий) и протоиерей нижегородской Казанской церкви о. Николай Васильевич Орловский, к слову, отец 14 детей, большинство которых были малолетними. А завершают - лесничий Владимирского (с. Владимирское Макарьевского уезда) лесничества Николай Порфирьевич Обозов и журналист правого толка Григорий Николаевич Васильев. Вместе с ними убиты 10 чинов полиции - исправники, приставы, урядники, стражники, сотрудники уголовного сыска: Николай Павлович Кременецкий (выпускник Аракчеевского корпуса, участник русско-японской войны), Александр Семенович Колесов, Александр Иванович Харитин, Константин Иванович Вилков, Николай Лукич Жилло, Федор Александрович Рождественский, Михаил Константинович Троицкий, Андрей Степанович Куклев, Венедикт Ильич Власьев, Алексей Александрович Языков. Угодил в список и один милиционер - Иван Петрович Сафронов. Личность одного - Николая Васильевича Кузнецова - идетифицировать не удалось, ярлык ему так и не придумали. Попали в расстрельный список бывший начальник арестного дама в Балахне Константин Иванович Спасский, а также некто Василий Михайлович Топориков (или Топорков), обозначенный как "с чехо-словацкого фронта". (Видимо, был и такой состав преступления).



Самой же многочисленной категорией из приведенного мартиролога оказались защитники Отечества - чины русской Императорской Армии, числом 20. Назовем поименно: генерал-майор Чернов Михаил Михайлович - председатель Временной хозяйственно-строительной комиссии по постройке Нижегородского завода взрывчатых веществ при станции Растяпино; его помощник полковник Мордвинов Михаил Иванович, начальник снаряжательной мастерской того же завода коллежский советник Мяздриков Георгий Петрович, помощник начальника заводской милиции прапорщик Городецкий Трифон Семенович, полковник 37-го Екатеринбургского полка Кондратьев Николай Леонидович, полковник 38-го Тобольского полка Боглачев Павел Васильевич, полковник того же полка и кавалер ордена святого Георгия IV степени Герник Альберт Карлович, полковник Крауз Алексей Альдорович, подполковник и командир 241-го Седлецкого полка Десятов Алексей Владимирович, штабс-капитан Люсинов Константин Константинович, штабс-капитан Жадовский Борис Михайлович, штабс-капитан Гвоздиковский Сергей Павлович, штабс-капитан Казаринов Иван Константинович, поручик 242-го Луковского полка Шацфайер Николай Антонович, офицер Белов Иван Александрович, офицер Кузнецов Александр Владимирович, прапорщик Гребенщиков Николай Павлович, подпоручик 479-го Кадниковского полка Гребенщиков Иван Никанорович, прапорщик Лялькин Николай Иванович, поручик 78-го Навагинского полка Усевич Константин Иванович. Все они были реабилитированы прокуратурой Нижегородской области, Постановление от 24 июня 2009 года. Вечная память невинно убиенным преступной большевицкой партией и отрядом ее янычаров - ВЧК!

Расстрел производился на Мочальном острове у левого берега Волги, куда обреченных на смерть привезли на пароходе. Приговор ЧК привела в исполнение расстрельная команда из состава "летучего отряда", сплошь состоявшего из наемников-латышей. Возглавлял губчека Яков Зиновьевич (Авраам Янкель Зусев) Воробьев - бывший бундовец и анархист-коммунист, в войну - дезертир. Приказ "На буржуазию патронов не жалеть" принадлежит чрезвычайному органу - военно-революционному комитету, созданному по прямому указанию Ленина еще 10 августа. Ленин тогда телеграфировал: "Составить тройку диктаторов, навести массовый террор, сомнительных запереть в концлагерь". Тогда и начались масовые аресты, по нарастающей пошли расстрелы. В состав ВРК входили Г. Федоров (председатель), И. Шелехес (секретарь), Л. Каганович (тот самый!), Я. Воробьев, И. Коган, Б. Краевский, С. Акимов. Террором, запугиванием, расстрелами большевики стремились удержать власть, которую захватили по-разбойничьи, силой и обманом.

Дмитрий Пушкарев, историк.

Дело сормовского исправника Константина Вуколова

Среди нижегородских стражей порядка начала XX века почетное место принадлежит исправнику Балахнинского уезда Константину Ивановичу Вуколову. Чин коллежского асессора с причислением к дворянству, пять царских орденов, звание почетного гражданина Балахны — немногие выходцы из народных низов добились таких успехов, не имея сословных привилегий.

   

Диктатура и пролетариат

Весной 1924 года в Сормове прошел открытый процесс, многим показавшийся до дикости странным. Спустя много лет после революции и гражданской войны судили и обрекли на смерть экс-главу уездной полиции. Казалось бы, дела о классовых распрях и мятежах пора сдать в архив. А лиц, вовлеченных в них водоворотом истории, амнистировать и привлечь к мирному и созидательному труду.

Но не такой была «диктатура пролетариата». Выездной сессией Нижегородского губернского суда по уголовно-судебному отделению от 25 — 27 мая 1924 года бывший полицейский исправник Вуколов был приговорен к расстрелу. Былые заслуги обвиняемого перед обществом мстительное и жестокое классовое судилище оставило без внимания. Важными посчитали лишь демагогические обвинения в «борьбе с рабочим классом».

Вскоре после суда уполномоченный по Сормовскому уезду Вашунин доносил начальнику секретно-оперативной части губотдела ОГПУ: «Настроение рабочих завода «Красное Сормово», а также и масс г. Сормово по поводу вынесенного приговора над Вуколовым подвергнуть его высшей мере наказания — расстрелу — скверное».

В беседах с рабочими и методами негласной агентурной работы удалось выяснить, что подавляющее большинство сормовского пролетариата сочло приговор неправильным. В качестве причин назывались давность событий, искупление Вуколовым вины службой в Красной армии, его лояльность советской власти. Рабочим бросалось в глаза и явное несоответствие меры наказания звучавшим на суде фактам.

Тяга к знанию

Карьера осужденного была во многом типичной. Константин Иванович Вуколов родился в селе Вад Арзамасского уезда Нижегородской губернии 15 сентября 1870 года. На допросе у следователя он показал, что начальное образование получил дома и в 12 лет был послан родителями в Нижний на заработки. В поисках лучшей доли крестьянский сын трудился сперва в чайном трактире, получая рубль с полтиной в месяц на всем готовом, затем рассыльным в канцелярии инженера путей сообщения Янковского и, наконец, багажным приказчиком в пароходстве Кашиной.

Оттуда его призвали в армию. Вуколов служил писарем и за четыре года выработал так пригодившееся впоследствии самодисциплину, умение четко выразить мысль и каллиграфический, похожий на бисер, почерк. В запас выбыл в звании зауряд-чиновника военного времени.

Оказавшись в 1896 году на гражданке, Константин поступил в Нижегородское полицейской управление околоточным надзирателем. Шесть лет охранял он правопорядок в I Кремлевской части, Канавине и Гордеевке. В формулярном списке о службе зафиксированы многочисленные благодарности начальства, которыми он был отмечен то за поимку воров, то за успешный поиск похищенного у горожан добра.

Службу совмещал с упорным самообразованием. Успешная сдача экзаменов в педагогическом совете губернской мужской гимназии позволила молодому полицейскому получить не только первый классный чин в Табели о рангах, но и должность помощника станового пристава.

В годину смуты

Начало XX века отмечено обострением криминогенной обстановки. Этому содействовали и неудачи войны с Японией, и активная деятельность революционных террористов и агитаторов, поддерживаемых внешними и внутренними врагами империи.

В 1904 году  Константина   Вуколова  командировали в Кострому. Там он получил очередной чин губернского секретаря и должность пристава 2-й части губернского города. Служба спорилась и здесь. В личном деле появилась еще одна благодарность — за скорый розыск матерого уголовника и убийцы. Другим признанием заслуг стало назначение  Вуколова  в октябре 1905 года помощником полицмейстера. Последовало и награждение первым царским орденом, Святого Станислава III степени.

Но вскоре  Вуколова  отозвали на родину. В Нижнем в конце 1905 года было неспокойно. Едва угасли кровавые мятежи в Сормове и Канавине, унесшие десятки жизней. Жертвами баррикадных боев и терактов оказались не только воюющие стороны — партийные боевики и противостоящие им городовые, казаки и солдаты — но и мирные обыватели. Эсеровские и эсдековские пули и бомбы не щадили никого.

Беспорядки парализовали промышленность и ее флагман — крупнейший завод акционерного общества «Сормово». Дирекция была вынуждена остановить производство и распустить персонал по домам. В рабочем районе воцарилось безделье, расцвели пьянство и преступность.

В этой обстановке приставом села Сормово, а затем и исправником всего Балахнинского уезда назначили губернского секретаря  Константина   Вуколова , так блестяще проявившего себя в Костроме. В считанные месяцы новый глава уездной полиции навел в округе должный порядок.

В застенке ГПУ

На следствии весной 1924 года бывший исправник отрицал репрессии против революционеров как основу своей деятельности на посту начальника уездной полиции. В заявлении судебному следователю Вуколов писал: «В Сормово я был назначен в январе 1906 года губернатором Фредериксом. К тому времени революционное движение сошло на нет и войска были отозваны. Осталась только сотня донских казаков да войсковая часть для наружной службы. Активные участники ревдвижения большей частью выехали из Сормова, а некоторые были задержаны чинами нижегородской жандармерии и охранного отделения. Это подтвердила и ликвидация дела о вооруженном восстании, которое было начато судебным следователем Нижегородского окружного суда».

К делу о мятеже привлекли до 30 человек. Позднее его разбирали в отделении Московской судебной палаты, которая вынесла на удивление мягкие вердикты. Большинство мятежников вообще отпустили, а прочих посадили под арест — кого на неделю, кого на месяц. Лишь немногие отправились в ссылки и на каторгу — кому-то за кровопролитие все же пришлось ответить.

Но все это произошло помимо полицейского исправника. Его обязанностью было водворение резко пошатнувшегося правопорядка.

Уголовщина в Сормове

Из показаний  Константина   Вуколова : «В разгар революционных событий Сормовский завод был закрыт и до 30 000 рабочих получили расчет. Под напором нужды многие примкнули к воровским и хулиганским группам, вовлекались в уголовные преступления и пьянство. В сормовский район стекались и люди с уголовным прошлым, главным образом из Нижнего Новгорода. Стали совершаться грабежи, пьяные дебоши, увечья.

На руках у хулиганов оказалось много оружия, оставшегося от революционного периода 1905 года. По ночам и даже днем слышались беспорядочная оружейная стрельба и пение похабных песен, происходили драки и скандалы, так что мирный трудовой народ должен был прятаться по домам. Администрация Сормовских заводов пребывала в растерянности».

Еще опасней были бандиты от политики. Громкую известность приобрела шайка во главе с неким Алексеем Спиридоновым, состоящая из членов разгромленной боевой группы РСДРП(б). Отлично вооруженные, боевики совершили целую серию дерзких грабежей и убийств в Нижегородской и Владимирской губерниях.

Группа Спиридонова была захвачена в начале весны, при подготовке ею вооруженного налета на Московско-Нижегородскую железную дорогу. Руководил операцией уездный исправник. На следствии Вуколов вспоминал, что бандиты открыли стрельбу, ранили полицейского. В перестрелке погиб один из налетчиков.

Как сообщил подследственный, борьба с уголовщиной продолжалось четыре-пять месяцев. Было отобрано 700 единиц холодного оружия, десятки револьверов и ружей, в основном, у воров и хулиганов. Судебные дела за хранение оружия населением не возбуждались, составлялись лишь акты в соответствии с режимом чрезвычайной охраны, объявленным властями в Нижнем и двух прилегающих уездах. Обычной карой правонарушителям был административный арест от 1 дня до 3 месяцев и штрафы от 1 до 300 рублей. Высшая мера наказания применялась лишь к бандитам и террористам, пускавшим оружие в ход и взятых с поличным.

Гроза воров и грабителей

Последующие годы были мирными. До 1917 года, писал Константин Вуколов начальнику губотдела ОГПУ Запольскому, массовых беспорядков не было. Производились по поручениям властей отдельные обыски и аресты, но без серьезных последствий. «По предложениям жандармского управления и охранного отделения в 1906 и 1907 годах направлялись наряды полиции для задержания участников политических сходок, с указанием места и фамилии руководителей, обычно приезжавших из Нижнего Новгорода. Таких поручений было пять или шесть».

Годы спустя эти задержания послужат основной «уликой» против полицейского, аккуратно исполнявшего служебный долг. Об одной сходке Вуколов вспоминал: «Было задержано 13 человек, в том числе женщина, которая держала себя вызывающе к наряду полиции, всячески оскорбляла (полицейских) разной бранью, а одному казаку даже плюнула в лицо. Ее примеру последовали другие задержанные, более молодые и неуравновешенные. Но озлобление среди казаков сдерживалось моим присутствием».

Впрочем, пресечение экстремизма носило эпизодический характер. Меры главы правительства П. А. Столыпина привели к подавлению Смуты. Главный враг — преступность уголовная.

В формулярный список о службе исправника Вуковлова одна за другой ложатся свежие записи. 1910 года — «за энергичные и самоотверженные труды при розыске и задержании лиц, совершивших сооруженное ограбление, премирован губернатором в сумме 90 рублей». Ноябрь того же года — произведен в титулярные советники. Год 1911 — приказом губернатора А.Н. Хвостова объявлена благодарность за улучшение постановки полицейского дела в уезде. Февраль 1912 г. — благодарность губернского правления за энергичные действия по взысканию недоимки по налогам с братьев Каган в Сормове. Январь 1914 — благодарность «за отличную распорядительность и энергию, проявленные в деле задержания главаря сормовской разбойничьей шайки Матвеева».

Золотые часы от царя

В мае 1913 года Нижний Новгород стал одним из центров торжеств по случаю 300-летия Дома Романовых. Охрана самых почетных гостей — государя императора и его семьи — стала важнейшим делом полиции и спецслужб.

Из воспоминаний Софьи Глобачевой, жены начальника Нижегородского ГЖУ Константина Глобачева: «Шел наш пароход по тому же направлению, что и царский, когда мы проходил мимо Сормовского завода, славившегося своим революционным настроением, то рабочие завода, думая. Что это именно царский пароход, так сверкающий разноцветными огнями, неистово кричали «ура» и оркестр заиграл «Боже, Царя храни». Было что-то потрясающее в этом энтузиазме рабочих».

Часть «царского маршрута» от Нижнего до границ Костромской губернии (праздник продолжился в Ипатьевском монастыре, месте призвания Романовых на царство) проходила по правому берегу Волги. В том числе и мимо Сормова.

Заведовал всей местной охраной балахнинский исправник. За образцовый порядок Константин Вуколов был удостоен монаршего благоволения и пожалован золотыми часами с государственным гербом.

Заботясь о покое и безопасности жителей уезда, Константин Вуколов не забывал иной полезной деятельности. Он активно участвовал в заседаниях училищного совета от МВД и епархиального училищного совета, радел об интересах Балахны и уезда.

Вот характерные документы.

Из представления Балахнинской городской думы Нижегородскому губернатору А.Ф. Гирсу от 11 октября 1915 г.: «Многолетняя деятельность коллежского асессора К.И.  Вуколова  по должности Балахнинского уездного исправника на пользу населения г. Балахны особенно ярко выразилась в том, что помимо уменьшения преступности и хулиганства отмечено полное отсутствие всяких беспорядков, как на политической, так и на экономической почве. Отношение полиции к населению было крайне отзывчивое и гуманное, и последняя пользуется вполне заслуженной любовью и уважением жителей города. Кроме того, г. Вуколов всегда стоял за городские общественные интересы… Городская дума постановила: ходатайствовать о даровании Вуколову К.И. звания Почетного гражданина города Балахны».

Полиция с Вукол.

* Чины Макарьевской части нижегородской полиции с приставом А.Н. Воскресенским, стоит в центре — околоточный надзиратель Констатин Вуколов. Фото М.П. Дмитриева.

Из решения схода жителей села Большое Козино от 28 февраля 1916 года. Постановили: «Принести господину уездному исправнику Вуколову Константину Ивановичу от крестьян села Большое Козино чувства признательности и глубокого уважения по случаю 10-летия его служения в Балахнинском уезде. Искренне благодарим за все труды и заботы в деле благоустройства, народного образования, пожелав ему от имени Господа Бога доброго здравия и многие лета». В присутствии сельского старосты Михаила Васильевича Рязанова подписали Петр Богатов, Сергей Милов, Алексей Благин, Александр Рязанов, Павел Кокурин, Василий Пестов — всего свыше 70 подписей.

Свобода против порядка

Февральский переворот и отречение царя стали для верных слуг государства шоком. Страна погрузилась в хаос. В кругах интеллигенции и буржуазии царила эйфория, граничащая с идиотизмом. Уголовщина и политический экстремизм вышли из берегов. В городах громили полицейские канцелярии, кто-то сводил личные счеты, кто-то спешил уничтожить архивы и картотеки с досье на уголовников и шпионов. Объятые революционной злобой толпы, ведомые провокаторами, устраивали охоту на стражей порядка, предавая их самосуду. Новая власть плыла по течению, отдавая запоздалые приказы об аресте чинов полиции, жандармерии, царской администрации.

Местные газеты с радостью сообщали о взятии под стражу губернатора А.Ф. Гирса, начальника ГЖУ И. П. Мазурина, полицмейстера Л. Г. Цицерошина, прокурора Н. П. Чернявского. «Нижегородский листок» в заметке «К аресту исправника  Вуколова » писал, что в Балахну командированы шесть юнкеров учебного батальона под началом юнкера Немечек и в сопровождении члена РСДРП из Сормова Охотникова. Сообщалось, что Вуколов сам разоружил полицейских стражников, передав оружие воинскому начальнику, и без сопротивления сдался юнкерам. Вечером 5 марта его под конвоем доставили в Нижний Новгород, изолировав в зданиях Городской думы, а затем земской управы.

Узника выпустили на свободу в мае. Допросы следственной комиссии при губисполкоме дали нулевой результат, никаких преступлений за Вуколовым не было. Полицейских отправляли на фронт — шла тяжелейшая война с Германией. Так бывший исправник стал заведующим хозчастью санитарного поезда № 161, который после революции под номером 508 был приписан к штабу Первой конной красной армии. Служба у Буденного продолжалась до 1922 года, после чего Константин Иванович вернулся на родину, в село Вад.

Но, видно, не суждено ему было провести остаток жизни в кругу семьи и заботах сельского труженика.

25 июня 1923 года уполномоченный 2-го отделения секретно-оперативной части Нижгуботдела ГПУ Ермолаев вынес постановление о возбуждении уголовного дела по статье 67 УК РСФСР в отношении Вуколова  К.И., проживавшего в селе Вад Арзамасского уезда. Основание — агентурный материал и переписка об арестованном. Постановление подписали начальник отделения Привалов, начальник СОЧ Овощников и начальник губОГПУ Запольский. Арест двумя днями ранее произвел начальник 3-го района уездной милиции.

Месть революционеров

Следственное дело оказалось подшитым в папку с материалами судебного процесса над бывшим полицейским, прошедшего в Сормове весной 1924 года. Документы после долгих поисков обнаружены автором в Центральном архиве Нижегородской области, фонд 1290, опись 4, ед. хр. 651.

У делу подшиты список предметов, изъятых при обыске, представление управы г. Балахны на звание Почетного гражданина, документы о службе  Вуколова  в Красной армии, показания свидетелей, письмо обвиняемого на имя Запольского с объяснениями обстоятельств службы в царское время.

Никаких фактов, уличающих узника в незаконных или жестоких действиях в деле нет. И документы, и свидетели в сущности подтверждали то, что сам Вуколов говорил в свою защиту — о добросовестном исполнении служебных обязанностей.

Участник боев на баррикадах в 1905 году Курышов показал, что после подавления декабрьского мятежа в Сормове действовала группа Спиридонова, которая «целиком состояла из социал-демократов фракции большевиков, все члены боевой группы РСДРП». Был совершен ряд покушений на должностных лиц и даже убийств некоторых чинов полиции, ряд экспроприаций, чтобы на деньги закупать винтовки и револьверы».

Свидетель Ануфриев сообщил, что знает  Вуколова  с 1906 года и помнит, что тот проводил розыск неблагонадежного элемента и его аресты, а в апреле 1907 года организовал облаву и несколько высылок эсеров и социал-демократов в Архангельскую губернию.

Подумать только, люди совершают грабежи и убийства, подстрекают к вооруженным мятежам, а их за это на севера ссылают. Произвол царских палачей, да и только!

И вот следствие позади. Выездная сессия Нижегородского губернского суда в составе председателя Морковкина, народных заседателей Беляева и Безрукова при секретаре Боржо, с участием помощника прокурора Нефедова, общественного обвинителя М.Д. Царева и члена коллегии защитников Лалетина, заслушала дело № 1085-24. Заседания проходили с 25 по 28 мая 1924 года открыто и гласно. Однако обвинительный уклон и политическая предвзятость обвинителей и судей были очевидны. Выполнив необходимые формальности, суд квалифицировал службу  Вуколова  статей 67 УК РСФСР — «Активные действия и борьба против рабочего класса при царском строе». А наказание определил по ст. 58 — «Организация в контрреволюционных целях вооруженных восстаний или вторжения на советскую территорию вооружкнных банд». Не суд — театр абсурда! Приговор гласил: « Вуколова  К.И. подвергнуть высшей мере наказания — расстрелять с конфискацией всего имущества».

Спустя два месяца кассационная коллегия по уголовным делам Верховного суда РСФСР в составе Галкина, Рогинского и Глузмана, заслушав доклад Рогинского, постановила: «За отсутствием кассационных поводов приговор оставить в силе».

В деле имеется пожелтевшая от времени справка секретной части общего отдела Нижгубсуда об исполнении приговора, последовавшем 31 июля 1924 года «вне черты г. Нижнего Новгорода».

Послесловие

Трагически завершился жизненный путь  Константина  Ивановича  Вуколова , коллежского асессора, кавалера орденов Святого Станислава, Святой Анны и Святого Владимира, Почетного гражданина города Балахны, верного слуги Государства Российского. Но история получила неожиданное продолжение. Уже в наши дни отыскалась правнучка именитого полицейского. Александра Константиновна Серебрякова проживает в селе Горки Варнавинского района. Она обратилась в прокуратуру области с ходатайством о реабилитации своего прадеда. Обращение поддержала комиссия при губернаторе по делам жертв политических репрессий. И оно было удовлетворено.

15 апреля 2011 года и.о. прокурора Нижегородской области Р.А. Шахназаров подписал официальное заключение о реабилитации гр.  Вуколова   Константина  Ивановича, 1870 г.р., жителя с. Вад Вадской волости Арзамасского уезда Нижегородской губернии, бывшего полицейского исправника, осужденного к расстрелу в 1924 г. Изучив архивные документы, эксперты прокуратуры пришли к выводу, что «осуждение Вуколова  следует расценивать как политическую репрессию — меру принуждения в виде лишения жизни, примененную по политическим мотивам». В соответствии с Федеральным законом «О реабилитации жертв политических репрессий» Вуколов Константин Иванович реабилитирован.

Анатомия террора. Документ № 2

Приказ № 2 ВЧК (секретный) от 2 сентября 1918 г.

2 сентября 1918 г. На совместном совещании ВЧК, районных ЧК Москвы, в присутствии Наркома юстиции и представителя Президиума ВЦИК постановлено:
1. Арестовать всех видных меньшевиков и правых эсеров и заключить в тюрьму.
2. Арестовать, как заложников, крупных представителей буржуазии, помещиков, фабрикантов, торговцев, контрреволюционных попов, всех враждебных советской власти офицеров и заключить всю эту публику в концентрационные лагеря, установив самый надежный караул, заставляя этих господ под конвоем работать. При всякой попытке сорганизоваться, поднять восстание, напасть на караул — немедленно расстреливать.
3. Всех лиц, содержащихся за губернским ЧК, уездными ЧК до сего времени и у которых было найдено огнестрельное оружие, взрывчатые вещества — расстрелять немедленно по постановлению ЧК на местах, а также расстрелять всех лиц, явно уличенных в контрреволюционных заговорах, восстании против советской власти.
4. Впредь у кого будет найдено огнестрельное оружие, взрывчатые вещества, кто будет явно уличен в контрреволюции, заговорах, восстании против советской власти — без проволочек по постановлению губернских и уездных ЧК — расстрелять.
5. Бывших жандармских офицеров, исправников — расстрелять немедленно.
6. Будьте сугубо аккуратны при приговорах с рабочими, крестьянами, солдатами, когда они являются хранителями оружия; с контрреволюционерами их не расстреливать, держа в тюрьме.
7. Данный приказ выполнить неуклонно, о каждом расстреле донести ВЧК.
8. За разглашение приказа привлекать к революционной ответственности ВЧК.

Источник: ЦА ФСБ РФ. Ф. 66. Оп. 1. Д. Л. 42. Подлинник. Опубл.: ГУЛАГ: Гласное управление лагерей. 1918-1960. М., 2000. с. 14-15.

Наш комментарий. Этим строго секретным приказом ВЧК, подписанным Ф. Дзержинским, и был дан старт "истеричному" красному террору, сменившему террор хоть и массовый (только при подавлении Ярославского восстания в июле 1918 г. было расстреляно несколько тысяч человек), но спорадический. В  тот же день резолюцию о красном терроре, подготовленную и посавленную на голосование Я. Свердловым, принял ВЦИК, однако она носила декларативный и неконкретный характер. Именно глава карательного ведомства Дзержинский не только дал отмашку, но и, по выражению современного историка Игоря Симбирцева, запустил уже вовсю "конвейер смерти ВЧК". Приказ был разослан циркулярно всем губернским чрезвычайкам, и там тотчас взялись за дело. Вал массовых расстрелов прокатился по всем городам и уездам. Списки (хотя не все и не целиком) с целью запугивания населения публиковались в советских газетах.  Эти газеты до сего дня служат одним из самых важных источников для изучения красного террора. В Приказе Дзержинского отдается распоряжение о повальных арестах и немедленных расстрелах. Основанием для "немедленных", "без проволочек" расстрелов указываются наличие оружия, уличенность в заговорах и восстаниях, но в действительности пошли тотальные расправы по классовому признаку, за прошлую политическую деЯтельность или службу. Ни о каком суде нет и речи - достаточно минутного решения ЧК. В приказе Дзержинского указываются категории, подлежащие расстрелу по признаку профессии - "бывших жандармских офицеров, исправников — расстрелять немедленно". Фактически этот критерий был намного расширен. В изданном главой НКВД РСФСР Петровским "Приказе о заложниках" предписывалось брать таковых в большом числе и немедленно расстреливать при малейших признаках сопротивления: "Все известные местным Советам правые эсеры должны быть немедленно арестованы, из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочный массовый расстрел". На деле список категорий оказался много шире. 

Красным террором в Нижнем Новгороде руководил бывший террорист "Бунда"

Часть 2-я

Кандидаты на арест отбирались, вероятно, на основе как всевозможных списков личного состава учреждений и общественных организаций при царской власти, например, Департамента полиции, Корпуса жандармов или «Союза Русского Народа». Так и оперативных донесений негласных агентов, которые, судя по докладу о деятельности Губчека губкому РКП(б) и губисполкому за сентябрь, хранящемуся в областных архивах, проникли во все поры общества. В докладе говорится: «Пришлось направить лучшие силы в ряды местных белогвардейских элементов, скрывавших свой истинный облик под покровом службы в разных советских учреждениях. Было организовано систематическое наблюдение за этими лицами как в среде их служебной деятельности, так и в их частной, семейной жизни. Такое же усиленное наблюдение было учреждено вообще за всеми лицами, подозревавшимися в контрреволюционном направлении».


Нижегородская ЧК после отъезда Воробьева на Южный фронт; в 1 ряду крайний справа — Лелапш, во 2 ряду в центре — Хахарев. Фото предоставлено областным музеем аудиовизуальной документации. .

Недовольство, переданный из уст в уста слух, порицание власти для граждан, привыкших к свободе слова в царское и, тем более, революционное время, оборачивались лишением свободы и, нередко, расстрелом. В докладе Губчека, после приведения цифры расстрелов в Нижнем Новгороде за сентябрь, сообщается, что «в сфере буржуазно-мещанского населения эти массовые расстрелы вызвали почти открытый ропот, но быстрый арест громадного количества таких ропщущих столь же быстро заставил всех остальных замолчать и смириться перед свершившимся фактом».
За месяц было арестовано 900 человек при 1469 обысках, хотя, как мы знаем, массовые аресты начались еще в первой декаде августа. Возникла настоящая паника, в страхе за жизнь люди покидали город, бросая дома и имущество. Очевидно, что террор был направлен не только и не столько против лиц, реально боровшихся с большевистским режимом, сколько против мирного населения — несогласных, ропщущих и сплошь и рядом тех, кто имел несчастье быть офицером, священником или коммерсантом.
Тюрьмы были переполнены и для потока арестантов был спешно оборудован концентрационный лагерь. В таком же отчете Губчека за октябрь сообщалось: «В концентрационном лагере к октябрю было сосредоточено до 600 заключенных». Узниками были как нижегородцы, так и жители уездов, арестованные местными чрезвычайками. Значительную их часть составляли заложники. В списке заключенных Семеновской уездной тюрьмы, подлежащих пересылке в распоряжение Губчека, значатся: Бабушкин А.И. – монархист, Галанин П.В. – за агитацию, Зуев Н.В. – кадет (и член Государственной думы. – Авт.), Киселев И.И., Любимов С.М. – за выступление в печати, Масленников И.Н., Носов Ф.А., Пирожниковы А.В. и С.В., двое Прудовских, Н.К. и П.Н. Смирнов Н.П., Шляпников И.И. – заложник буржуазии, Сачек М.С. – полицейский пристав, Успенский В.И. – бывший начальник тюрьмы, Поливанов В.В., Девель Н.В. и Гутьяр С.Д. – земские начальники, Албул А.А., Рабынин А.Я., Усевич К.И., Успенский Н.В., – «за пропаганду как бывшие офицеры».


Семья павловчанина Василия Михайловича Теребина (стоит), расстрелянного нижегородскими чекистами в 1918 г.

Любой из списка мог стать кандидатом на расстрел. Извещение о казни жителя села Бор поручика Константина Усевича было опубликовано в газете «Рабоче-крестьянский нижегородский листок» от 21.09.1918. Сегодня это издание служит главным источником сведений о вакханалии красного террора, бушевавшей в губернии. Вот неполная хроника расстрелов: 1 сентября – расстрел 41-го на Мочальном, там же на странице 4 – о казни Павловской ЧК священника Знаменского; 4 сентября – сообщение о расстреле Растяпинской ЧК в ночь на 3 сентября пристава Добротворского И.А., жандарма Романычева С.Г., и буржуев Земскова М.В. и Колова К.И.; 7 сентября – расстрел Сергачской УЧК заложников буржуазии протоиерея Никольского Н.Н, дворянки Приклонской Ольги Ивановны, студента Рудневского Н.Н., прапорщика Рыбакова И.Г., торговца Фертмана Л.М.; 8 сентября – расстрел Павловской УЧК гимназиста Самойлова А.И., священника Сигрианского М.Ф. и «буржуев» Воронцова Н.М., Любимова Е.П., Подкладкина П.И.,Санкина М.И. и Шатчинина Н.М.


Николай Михайлович Шатчинин с женой, расстрелян Павловской уездной ЧК. Фото предоставлено Павловским краеведческим музеем.

Еще день спустя публикуется телеграмма РОСТА о расстреле в Арзамасе трех жандармов и кулака; 10 сентября — Павловская УЧК рапортует о новой партии лишенных жизни: Пасхин, Желтов Анатолий, Розова Фаина, Соминский, Мерзлов, Пикулькин, Челышев, Стешов, Грязнов; № 202 – расстрел в Нижнем Новгороде эсеров-максималистов Ошмарина, Попотина, Старшова и Юсикевича, к кторым для полноты списка добавлены два жандарма, Вахтин и Осадчий; № 203 – расстрел инструктора 3-го советского полка Ивана Сиротина; № 207 от 21 сентября – расстрел губернской ЧК полицейского Павла Бокалинова, поручика Константина Усевича, прапорщика Пантелеймона Пустовалова, юнкера Юлия Кромулина и домохозяйки Анастасии Артемьевны Ловыгиной – за торговлю спиртом. Последним в сентябрьской хронике, отраженной в газете, значатся четыре военнослужащих 1-го рабочего тылового батальона Илья Ершов, Сергей Кукин, Андрей Погодин и Николай Сурков, все расстреляны за контрреволюционную пропаганду в ночь с 26 на 27 сентября. Приговор вынес военно-полевой суд.
Особенно густо с расстрелами было в Арзамасе, где в августе обосновалась центральная прифронтовая ЧК во главе с Мартином Лацисом.


Арзамасские сорок сороков. Фото предоставлено АрхАДНО.

В названном отчете Губчека говорится, что в Арзамасе за сентябрь арестовано – 303, расстреляно – 38, в том числе бывших офицеров – 19, приставов – 8, агентов охранного отделения – 5, городовых и жандармов – 3, священник – 1, эсер – 1, железнодорожник – 1. Отдельно упомянуто о расстреле за агитацию 5 кулаков. Итого 43. Здесь же подробно описывается контрреволюционный заговор. На деле «заговор» состоял в том, что во время мобилизации в селах и волостях собирались сходы, на которых выносились резолюции «солдат на войну не давать». На некоторых сходах были замечены ораторы из числа демобилизованных офицеров военного времени, и это стало поводом для фабрикации версии о белогвардейском заговоре. Ситуацию ломали по-большевицки, арестовав в Арзамасе и уезде свыше 300 человек и расстреляв из них каждого восьмого. Единого списка жертв арзамасских расстрелов, которые с легкостью визировал 22-летний глава местной ЧК Алексей Зиновьев, нет.

Главный чекист Арзамаса Алексей Зиновьев оставил о себе недобрую память. Фото предоставлено Арзамасским историко-художественным музеем.

Еженедельник ВЧК № 6 напечатал протокол уездной ЧК от 15 сентября с приговором к ВМН Михаила Гулина, Василия Алексеева, Степана Чеботарева, протоиерея Александра Воскресенского и его сына Петра. Там же на стр. 27 есть сообщение о расстреле по постановлению Нижегородской губчека жителей Арзамаса бывшего подпоручика С.С. Горьева, подпоручика Д.П. Монахова, студента В.В. Бебешина, реалиста К.В. Бебешина, поручика Н.С. Перякова, реалиста Н.И. Терима, студента А.Н. Чичерова.
В уездах массовые расстрелы не были редкостью. Поводом обычно служили конфликты крестьянских обществ с продотрядниками, учетчиками хлеба, комиссарами и т.п. Как правило, обоюдная стычка, спровоцированная скорее всего вызывающим поведением комиссаров и бездумным применением ими оружия, оборачивалась жертвами с обеих сторон, после чего следовала акция возмездия и ее кровавый апофеоз – расстрел. В Емангашах Васильсурского уезда чекисты под начальством Ф.С. Фадеева расстреляли 23 жителя, и чекист доносил наверх, что «трупы крестьян валяются на улицах, как собаки». В Линеве (Семеновский уезд) решение о расстреле четырех крестьян, обвиненных в неповиновении, принималось голосованием членов карательного отряда. В татарской деревне Семеновской, после беспорядков с участием мобилизованной молодежи, Сергачская ЧК во главе с партийным лидером М.И. Санаевым и чекистом Н.И. Михельсоном расстреляла без суда и следствия 51 жителя (все реабилитированы в 2004 г.).
Массовые расстрелы имели место в Урене, Баках и Ветлуге после крестьянских и белогвардейских восстаний, причем, повстанцы никаких расправ над безоружными большевиками не производили. В Балахне, которую цитированный выше доклад Губчека почему-то обошел стороной, в особняке купца А.А. Худякова, занятом под уездную чрезвычайку, по ночам, как писал сайт Балахнинского краеведческого музея, гремели выстрелы: это пламенные чекисты убивали местных жителей. Самым вопиющим следует считать инцидент в Курмышском уезде (ныне Пильнинский район), где после поголовного отказа от мобилизации и вспыхнувшего на почве общего недовольства мятежа, организованного группой молодых офицеров (в перестрелках погибло несколько коммунистов), в ходе многомесячного террора было расстреляно около 1000 жителей Курмыша и прилегающих к нему волостей. Таково было истинное лицо РКП(б) и ее вооруженного отряда — ВЧК.

Случившееся 95 лет назад в селе Богородском Павловского уезда Нижегородской губернии до сих пор живо в памяти местных жителей. Богородское издавна было центром кожевенной промышленности, к 1917 году там сосредоточилось свыше десятка крупных заводов и сотни мелких кустарных предприятий, общая численность рабочих достигала 10 000, а население перевалило за 25 000 человек. Хронику той трагедии запечатлели десятки статей, но они порождают больше вопросов чем ясности.

* Богородское 95 лет назад. Фото из коллекции Виктора Гурьева.

Объемистое дело Нижегородского губернского революционного трибунала — Центральный архив Нижегородской области, фонд 1678, опись 5, ед. хр. 52а — позволяет воссоздать канву событий. Процесс над мятежниками, проходивший в Нижнем Новгороде 2 — 7 декабря 1918 года, стал лишь завершением, слабым эхом жестоких и бессудных репрессий, обрушившихся на богородчан, в основном молодежь, по горячим следам, в мае. Позади массовые аресты и расстрелы, подлинный масштаб которых и сегодня, почти век спустя после трагедии, засекречен. В Нижний Новгород доставили только часть рабочих-контрреволюционеров. На скамью трибунала села половина из них. Что было с остальными?
24 мая 1918 года размеренную жизнь Богородского, центра кожевенной промышленности, нарушил фабричный гудок. Масса рабочих кожевенных заводов, принадлежащих А.В. Александрову с сыновьями, Дэну, Каждану-Лапуку, Д.А. Лосеву, Русинову, И.В. Хохлову и другим владельцам, вышла протестовать против хлебной монополии и голода. Многотысячное шествие двинулось к дому Рязанова, где размещался комитет партии большевиков. Изначально намерения протестующих были вполне мирные. Это уже потом, в ходе шествия, во многом спровоцированные самими богородскими комиссарами, отдельные горячие головы прибегли к насилию. Скорее, то насилие было ответным, ибо привычка новых властителей к вседозволенности и безнаказанности хорошо известна.


* Работники кожевенного завода. Начало XX.

Чтобы понять случившееся, коротко о ситуации в стране и губернии. В России крепнет партийная диктатура. Соблазнив народные низы обещаниями всего и сразу – мира, хлеба, рабочего контроля – большевики смогли лишь разрушить существующий порядок. Как и ожидалось, ломка привела к хаосу. Сепаратный мир с немцами, за который заплачено позором, хлебом и золотым запасом страны, вызвал гражданскую войну. Наступали разруха и голод. Ленин и компания борются с ней по-своему. Издан декрет о продовольственной диктатуре, поставивший торговлю хлебом вне закона и объявивший несогласных врагами народа. Еще вчера шумящие всюду базары опустели. Здесь и там вспыхнули забастовки, партия лишалась своей опоры – пролетариата. Даже Сормово, по адресу которого расточалось (и расточается) столько похвал за революционность, пришло в брожение. В апреле на выборах Совдепа большинство голосов достались умеренным социалистам — социал-демократам (меньшевикам) и социал-революционерам. Не стало и Богородское исключением. Люди роптали на большевиков, часто инородцев, на конфискации продуктов, на произвол. В середине мая на перевыборах Богородского Совета коммунисты также потерпели фиаско. Был сформирован новый Совдеп, во главе которого встал 25-летний социалист Григорий Капралов. Но фракция большевиков во главе с латышом Альбертом Юргенсом, удерживая бразды правления силой, не думала подчиниться.
И грянул взрыв. За неделю до событий опустели базары, не стало хлеба. Склады кожевенных заводов затоварились, из-за общего паралича экономической жизни продать продукцию было невозможно. Возникли задержки зарплаты, но обвинять заводчиков было бесполезно, рабочие понимали, кто истинный виновник разрухи.
И вышли протестовать. Здание Совета оказалось пустым, и шествие направилось к районному комитету РКП(б). Его обитатели — глава комячейки Юргенс (между прочим, дед нынешнего либерального деятеля И.Ю. Юргенса), комиссар Бренцис, казначей Совдепа Сушников, а еще Комиссаров, Левданский, Кудашевич — оказались в западне. Из толпы неслось: «Хлеба давай!». Из осажденного парткома грянули выстрелы. Стрелял будто бы Альберт Юргенс. Говорили, что в ход был пущен и пулемет, но это не доказано. Сраженный пулей, убит демонстрант Шапошников. Начался штурм. Проникшие в дом захватили склад с винтовками, доставленными недавно из Нижнего, и оружие тотчас разошлось по рукам. А с церковных колоколен уже звучал набат. Толпа росла, как снежный ком. Партком подожгли. Юргенса выволокли на улицу. Как и почему он был убит, неясно, свидетельства, рисующие картину зверской расправы, односторонни. Возможно, имено он стрелял из пулемета. В стычках погибли еще три большевика – Бренцис, Кашин и Сушников, из рабочих – Шаров.
В случившемся, как и водится у большевикв, стали искать заговор. зачинщиками контрреволюционного выступления были объявлены руководители нового Совета, владельцы заводов, исполнителями — подонки и уголовники. В трибунале выступил «правозащитник» Сибиряков. И он нарисовал совсем иную картину. Григорий Капралов и Афанасий Сурков, по его словам, не тоько не были организаторами беспорядков, но и стремились всеми силами к водворению порядка. Де-факто власть большевистской фракции прекратила существание. Ее лидеры частично перебиты, остальные попрятались. И Капралов, собравший на экстренное заседание членом «нового Совета», принимает меры к локализации и прекращению беспорядков. Создается охрана, во главе ее упрашивают встать прапорщика военного времени Емельянова. Тот формирует отряд из 25-40 человек. Во избежание самосудов производится задержание и изоляция ряда советских работников. Заметим: никаких расправ, расстрелов! Берется под охрану телефонная станция, связь с Нижним и Павловом прерывается в надежде разрешить конфликт самостоятельно, а главное, — чтобы те же горячие головы не смогли перекинуть его на соседние волости, где недовольство достигло не меньшей концентрации. Защитник Сибиряков сделал вывод: действия нового Совета носили разумный и во многом полезный характер.

Между тем, попытка подавить мятеж местными силами потерпела крах, отряд, высланный из Павлова, разоружен. Вновь, как и в десятках подобных эксцессов, ширившихся по всей губернии в ответ на грабежи и насилия новой власти, положение спас Нижний Новгород. По приказу губернского комиссара по военным делам И.Л. Когана и председателя губернской чека Я.З. Воробьева в мятежное село направлен новый отряд, многочисленный и с пулеметами. Высадившись с парохода на пристани Дуденево, каратели вошли в Богородское. Сопротивления, ввиду явного превосходства, не оказывалось. Для возвращения советской власти образован временный ревком. Ночью прошли обыски и конфискации. Арестовано свыше 100 человек. На имущих богородчан наложена контрибуция в один миллион рублей. Дознание вел член коллегии губернского военного комиссариата Михаил Хомутов. На третий день в Богородское прибыл второй губернский военный комиссар Борис Израилевич Краевский. На похоронах он произнес пламенную речь. В ту же ночь без суда казнили, по официальным данным, 9 или 10 человек (по версии богородского журналиста и краеведа Н.А. Пчелина, опирающейся на показания современников событий, расстреляно было гораздо больше). Остальных отправили в Нижний.
Пока следственная комиссия Губревтрибунала вела следствие, подозреваемые томились в 1-й губернской тюрьме. Через семь месяцев они предстали перед судом: председатель – А.В. Анохин, члены – Бибишев, Пухов, Баллод, Вестерман, Солдатов, Красовский. Главным обвинителем выступил Борис Селиверстов, более известный под кличкой «Моряк». Обвиняемые молоды, Александру Канакову всего 18 лет, Сергею Лукину -19, Михаилу Мигунову — 21, Николаю Таланину — 23… Но приговор жесток. Четверым – расстрел, еще четырнадцати, что в бегах и объявлены в розыск, расстрел заочно. (Никандра Головастикова, к примеру, казнят в Нижгубчека в мае 1921 года). Вместе с десятком подвергнутых бессудной расправе в ночь с 26 на 27 мая получается 28 расстрельных приговоров! Другим дали от 5 до 20 лет особо тяжких принудительных работ. Правозащитник утверждал в трибунале, что следствие не установило имен преступников. И призвал оправдать подсудимых ввиду отсутствия состава преступления. Но власть не нуждалась в правосудии. Оно могло обнаружить и невиновных, в том числе и среди расстрелянных 26 мая без суда и следствия. Истинных виновников убийств и насилий могло оказаться три, пять, десять. Но никак не 100! Ясно, что и Чека, и трибунал карали прежде всего за другое — за открытый массовый протест. В Богородском состоялясь репетиция множества будущих расправ, будь то курмышская бойня 1918 года или новочеркасский расстрел 1962-го.

Автор: Станислав Смирнов, действительный член Историко-родословного общества в Москве.

Утопия у власти. Красный террор в Нижегородской губернии. Часть 2

Кулаки, попы, буржуи
Богородский расстрел стал своего рода образцом будущих расправ с участниками протестов и волнений, происходивших, в основном в уездных городах и селах и, как правило, бывших реакцией людей на грабежи и насилия местных начальников, выполнявших и перевыполнявших директивы центра. Суть такого алгоритма была проста и впоследствии объявлялась не раз и громогласно – «за каждого коммуниста убьем десятки и сотни». Известно, что только в 1918 г. в Нижегородской губернии произошло более 50 массовых выступлений против большевиков [10, с. 34]. Самые крупные из них имели место в Богородском, Ветлуге, Воскресенске, Урене, Васильсурском, Княгининском, Курмышском, Нижегородском, Сергачском уездах. Иногда это был лишенный политической подоплеки отпор комиссарам или продотрядам, проводившим насильственные хлебозаготовки. В отдельных случаях беспорядки приобретали осмысленных характер и шли под лозунгами «Долой Советы!» или «Нет красной гвардии!» Трагедия посторялась из раза в раз: грабежи и насилия власть имущих - протесты, переходящие в побоища, иногда с гибелью участников с обеих строн - акция возмездия с множеством арестов - массовый показательный расстрел.
Действия властей и карательных органов в этот период еще далеки от беспредела, что заполыхает в августе и сентябре. Скорее, весной и летом 1918 года были разрозненные, хоть и многочисленные, случаи сопротивления декретам о продовольственной диктатуре, комбедах и воинской повинности, с одной стороны, и бескомпромиссный и жестокий ответ партийных инстанций и ЧК, с другой. Тон в отношениях с населениям задавали лидеры большевиков. Телеграммы, которые Ленин слал на места, поражают непримиримостью и жестокостью, граничащей с кровожадностью. Вот образчик ленинской директивы в Пензу: «1) Повесить (непременно повесить, чтобы народ видел) не меньше 100 заведомых кулаков, богатеев, кровопийц. 2) Опубликовать их имена. 3) Отнять у них весь хлеб. 4) Назначить заложников согласно вчерашней телеграмме. Сделать так, чтобы на сотни верст кругом народ видел, трепетал, знал, кричал: душат и задушат кровопийц кулаков» [12, с. 25].
Террор был многолик. Большевики практиковали аресты, заключение в тюрьму или концлагерь, применялись и телесные наказания. Наряду с органами ВЧК репрессии осуществлялся исполкомами Советов, комитетами бедноты, отрядами РКП(б), губернским и уездными революционными трибуналами. Летом 1918 г. в Васильсурском уезде партийной дружиной дер. Казыевка были расстреляны быковский помещик А.А.Демидов, страховой агент Л.А. Петровский и начальник местной милиции Ерин [13, 128]. В ноябре того же года расстрелы производила партийная ячейка села Егорьевское в Княгининском уезде [14, с. 10].
Созданный 1.3.1918 губревтрибунал, в т.ч. на выездных заседаниях, приговаривал как к расстрелам, так и различным срокам заключения. Большинство приговоров носило политический характер. Обвиняли в «написании контрреволюционных стихотворений», «провокационной выходке на собрании», «совершении ектении по умершим царям» [15]. За 4 года, по официальным данным, было осуждено 5211 граждан [16].
Август 1918-го в Нижегородской губернии стал временем водораздела между террором спорадическим, бессистемным, хотя зачастую и масштабным, и - планомерным, поставленным на прочную идеологическую и практическую основу. Августе был и временем, когда в теорию и практику вошло взятие мирных заложников с последующими  расстрелами в зависимости от ситуации на фронте и в тылу.
Этому способствовали военные успехи Народной армии Комуча и мятежного Чехословацкого корпуса, сформированного еще во время мировой войны из пленных армии Австро-Венгрии для того, чтобы воевать в составе Российской армии. Восстание чехословаков вспыхнуло после того, как нарком Л.Д. Троцкий, под нажимом союзников-немцев, приказал разоружить корпус с целью недопущения его на германский фронт. Белогвардейские и чешские части захватывали город за городом: 8 июня — Самару, 21 июля — Симбирск, 7 августа — Казань. Отряд подполковника В.О. Каппеля начал наступление на Свияжск, куда из Казани бежал штаб красного Восточного фронта. Оттуда было рукой подать до Нижнего Новгорода.
Тем временем в волжской столице зрело недовольство. Ширилась разруха, усугубляемая коммунистическими экспериментами и недальновидной чрезвычайщиной, надвигался голод. Брожение охватило заводы, прежде всего Сормовский. 8 августа в Ижевске началось крупное восстание рабочих местных оружейных заводов. Видимо, из опасения, что Нижний последует примеру ижевцев, Ленин в тот же день направил телеграмму в Нижний с требованием «составить тройку диктаторов» и «навести массовый террор». 10 августа в 9 часов вечера на заседании в бывшем губернаторском доме, переименованном в «Дворец свободы», был образован чрезвычайный ВРК – военно-революционный комитет. В него вошли Г.Ф. Федоров, Л(азарь) М(оисеевич) Каганович, И.С. Шелехес (все – эмиссары Москвы), Я.З. Воробьев, И.Л. Коган, С.А. Акимов. На заседаниях шло лихорадочное обсуждение мер защиты пролетарской диктатуры. Высказывалась тревога за прочность тыла, оглашались мнения Ленина и Свердлова о «мягкотелости» нижегородских большевиков. Губчека было предписано «принять решительные меры». Наметили вызов на подмогу отряда в 400 штыков из Иваново-Вознесенска, военный комиссар Илья Коган предложил провести массовые аресты офицеров. С 13 августа ввели запрет населению появляться на улицах после 22 часов. Атмосферу в рядах нижегородских большевиков передают протоколы ВРК. Самые активные на заседаниях — Коган, Каганович, Воробьев [17].
В эти дни губернская чрезвычайная комиссия получила карт-бланш. Начались облавы, обыски, аресты. Тюрьмы наполнились бывшими полицейскими, офицерами, священнослужителями, чиновниками, деятелями торговли и промышленности.
Основаниями для арестов служили доносы бесчисленных негласных агентов ЧК. В докладе Я.З. Воробьева о деятельности комиссии за сентябрь говорится: «Пришлось направить лучшие силы в ряды местных белогвардейских элементов, скрывавших свой истинный облик под покровом службы в разных советских учреждениях. Было организовано систематическое наблюдение за этими лицами как в среде их служебной деятельности, так и в их частной, семейной жизни. Такое же усиленное наблюдение было учреждено вообще за всеми лицами, подозревавшимися в контрреволюционном направлении» [18, л. 1].
Судя по всему, использовались и разного рода списки – офицеров, зарегистрированных в военном комиссариате, бывших служащих полиции и жандармерии, членов давно распавшихся правых организаций. Из 1500 подвергнутых регистрации офицеров было арестовано 700 [19, с. 21]. Списки лиц, подлежащих немедленному расстрелу в случае задержания, циркулярно рассылала ВЧК; как правило, это были чины полиции и Корпуса жандармов, в прошлом ревностно исполнявшие служебный долг.
Акты террора преследовали две цели – физически уничтожить активную оппозицию и запугать население, парализовав его волю. С этой целью пресса начала публикацию регулярных сводок Губчека о казнях. Газета «Рабоче-крестьянский нижегородский листок» от 16 августа сообщила о расстреле шести человек, в числе которых были бывший начальник жандармского управления Иван Петрович Мазурин и командир 10-го гренадерского Малороссийского полка кавалер ордена Святого Георгия Василий Михайлович Иконников (реабилитированы в 2011 г.).
Однако, многие казни проводилась скрытно. Часть расстрелянных в августе попала в списки, опубликованные месяц спустя. Так, гимназист из Павлова Александр Самойлов, арестованный за участие в беспорядках 17.2.1918, был расстрелян уездной чека 8 августа, тогда как расстрельный список с его именем был напечатан лишь 8 сентября [20, с. 2].
Соcтав Нижегородской ЧК в августе: председатель — Воробьев, заместитель — Штромберг, секретарь — Хахарев, командир летучего отряда — Буссе, члены коллегии, завотделами, комиссары по обыскам, следователи, коменданты — Барр, Бойтман, Бредис, Карр, Криппен, Лелапш, Маркус, Матушон, Мовчан, Рейнберг, Таурин, братья Шепте.
Вакханалия террора
Убийство Л.И. Канегиссером председателя Петроградской ЧК Урицкого и ранение Ф. Каплан председателя совнаркома Ленина, случившиеся 30 августа 1918 г., стали удобным поводом для развязывания тотального красного террора (есть версия, что покушения были провокацией). Тогда и зазвучали призывы уничтожать «буржуазию» как класс. Под буржуазией понимался кто угодно: торгово-промышленный слой, офицерство, интеллигенция, православное духовенство, актив небольшевистских партий, среднее и зажиточное крестьянство.
То, что происходило в том страшном сентябре, выглядело как истерия, а по сути было расчетливым и безжалостным истреблением образованного слоя нации. В спешном порядке под террор подводилась нормативная база. По инициативе Свердлова 2 сентября ВЦИК принял резолюцию о красном терроре. В тот же день еще более откровенное постановление вынесла ВЧК. Наркомвнудел Петровский 4 сентября издал приказ о заложниках, который гласил: «Из буржуазии и офицерства должны быть взяты значительные количества заложников. При малейших попытках сопротивления или малейшем движении в белогвардейской среде должен применяться безоговорочно массовый расстрел. Местные Губисполкомы должны проявлять в этом направлении особую инициативу». 5 сентября Совнарком продублировал все эти акты в постановлении «О красном терроре». После этого Дзержинский с воодушевлением заявил: «Законы 3 и 5 сентября наконец-то наделили нас законными правами на то, против чего возражали до сих пор некоторые товарищи по партии, на то, чтобы кончать немедленно, не испрашивая ничьего разрешения, с контрреволюционной сволочью».
Большевистская печать (а иной и не было) развязала небывалую кампанию с призывами к массовым убийствам. Не веришь глазам, читая газеты тех дней! От них веет какой-то ветхозаветной злобой. «Настал час, - писала «Правда», - когда мы должны уничтожить буржуазию. Гимном рабочего класса отныне будет песнь ненависти и мести!». «За смерть одного нашего борца, - вторила ей «Красная газета», - должны поплатиться жизнью тысячи врагов… Чтобы не дрогнули они (большевики. – Авт.) при виде моря вражеской крови. И мы выпустим это море крови. Кровь за кровь. Пусть захлебнутся они в собственной крови!»
Расстрел на Мочальном острове
Нижегородская ЧК откликнулась на эти призывы массовым расстрелом, произведенным в ночь на 1 сентября на Мочальном острове Волги. Список 41 жертвы был напечатан наутро в газете «Рабоче-крестьянский нижегородский листок». Вот их имена: Августин – архимандрит, Орловский Н.В. – протоиерей, Чернов М.М. – генерал-майор, Мордвинов М.И. – полковник, Кондратьев Н.Л. – полковник, Боглачев П.В. – полковник, Герник А.К. – полковник, Крауз А.А. – полковник, Десятов А.В. – подполковник, Жадовский Б.М. – штабс-капитан, Люсинов К. К. – штабс-капитан, Гвоздиковский С.П. – штабс-капитан, Кременецкий Н.П. – полицейский пристав, Казарин (ов) И.К. – штабс-капитан, Шацфайер Н.А. – поручик, Белов И.А. – офицер, Кузнецов А.В. – оф., Гребенщиков Н.П. – оф., Гребенщиков И.Н. – оф., Городецкий Т.С. – прапорщик, Лялькин Н.И. – прапорщик, Мяздриков Г.П. – военный чиновник, Вилков К.И. – полицейский пристав, Колесов А.С. – пристав, Харитин А.И. – пристав, Жилло Н.Л. – полицмейстер, Рождественский Ф.А. – пом. полицмейстера, Спасский К.И. – нач. арестного дома в Балахне, Троицкий М.К. – полицейский урядник, Куклев А.С. – урядник, Власьев В.И. – полицейский стражник, Языков А.А. – стражник, Топорков (Топориков) – с чехосл. фронта, Сафронов И.П. – милиционер, Теребин В.М. – капиталист, Вагин Г.А. – капиталист, Прибрюхов М.И. – капиталист, Дьячков А.М. – капиталист, Обозов Н.П. – лесничий, Кузнецов Н.В., Васильев Г.Н. – журналист [21, с. 20-21]. Все реабилитированы в 2009 г. Список сопровождался словами: «За каждого убитого коммуниста или за покушение на убийство мы будем отвечать расстрелом заложников буржуазии».
В следующие дни волна массовых расправ прокатилась по всей губернии. Доклад Губчека за сентябрь с удовлетворением констатировал: «В сфере буржуазно-мещанского населения эти массовые расстрелы вызвали почти открытый ропот, но быстрый арест громадного количества таких ропщущих столь же быстро заставил всех остальных замолчать и смириться перед свершившимся фактом».
За месяц было арестовано 900 человек при 1469 обысках [22, л. 4], хотя, как мы знаем, массовые аресты начались еще в первой декаде августа. В Нижнем возникла настоящая паника, в страхе за жизнь люди покидали город, бросая дома и имущество. Очевидно, что террор был направлен не только и не столько против реальных борцов с режимом, сколько против мирного населения — несогласных, недовольных и, сплошь и рядом, тех, кто имел несчастье быть офицером, священником или коммерсантом.
Тюрьмы переполнены, и для массы арестантов спешно оборудуют концлагерь. Решение о его создании записано в протоколе ВРК № 4 от 14 августа, однако время и место его нахождения долгое время были для историков загадкой. Выдвигалась версия, документально не подтвержденная, что лагерь устроили в Крестовоздвиженском монастыре. Автором обнаружен в Центральном архиве области документ, датированный октябрем 1918 г., в котором указывается, что концлагерь находился в здании бывшего тюремного замка на площади Острожной [23, л. 139]. Не исключено, что для временного размещения больших масс арестованных использовались и другие места, включая названный монастырь.
В отчете Губчека за октябрь сообщалось: «В концентрационном лагере к октябрю было сосредоточено до 600 заключенных». Узниками были как нижегородцы, так и жители уездов, арестованные местными чрезвычайками. Большинство составляли заложники. В списке заключенных Семеновской уездной тюрьмы, подлежащих пересылке в распоряжение Губчека, значатся: Бабушкин А.И. – монархист, Галанин П.В. – за агитацию, Зуев Н.В. – кадет (и член Государственной думы. – Авт.), Киселев И.И., Любимов С.М. – за выступление в печати, Масленников И.Н., Носов Ф.А., Пирожниковы А.В. и С.В., Н.К. и П.Н. Прудовские, Смирнов Н.П., Шляпников И.И.  – заложник буржуазии, Сачек М.С. – полицейский пристав, Успенский В.И. – бывший начальник тюрьмы, Поливанов В.В., Девель Н.В. и Гутьяр С.Д. – земские начальники, Албул А.А., Рабынин А.Я., Усевич К.И., Успенский Н.В., – «за пропаганду как бывшие офицеры» [24, л. 3].
Любой из списка мог стать кандидатом на расстрел. Извещение о казни жителя села Бор поручика Константина Усевича было опубликовано в газете «Рабоче-крестьянский нижегородский листок» от 21.09.1918. Сегодня это издание служит едва ли не главным источником сведений о вакханалии красного террора, бушевавшей в губернии. Вот неполная хроника публикаций о расстрелах: 1 сентября – расстрел 41-го на Мочальном, там же на странице 4 – о казни Павловской ЧК священника Знаменского; 4 сентября – сообщение о расстреле Растяпинской ЧК в ночь на 3 сентября пристава Добротворского И.А., жандарма Романычева С.Г., «буржуев» Земскова М.В. и Колова К.И.; 7 сентября – расстрел Сергачской УЧК заложников буржуазии протоиерея Н.Н. Никольского, дворянки Ольги Ивановны Приклонской,  студента-путейца Н.Н. Рудневского, прапорщика И.Г. Рыбакова, мелкого торговца Л.М. Фертмана; 8 сентября – сообщение о расстреле Павловской УЧК гимназиста Самойлова А.И., священника Сигрианского М.Ф., «буржуев» Воронцова Н.М., Любимова Е.П., Подкладкина П.И.,Санкина М.И., Шатчинина Н.М.
Еще день спустя публикуется  телеграмма РОСТА о расстреле в Арзамасе трех жандармов и кулака; 10 сентября — Павловская УЧК рапортует о новой партии лишенных жизни: Пасхин, Желтов Анатолий, Розова Фаина, Соминский, Мерзлов, Пикулькин, Челышев, Стешов, Грязнов; № 202 – расстрел в Нижнем Новгороде эсеров-максималистов Ошмарина, Попотина, Старшова и Юсикевича, к которым для убедительности добавлены два жандарма, Вахтин и Осадчий; № 203 – расстрел инструктора 3-го советского полка Ивана Сиротина; № 207 от 21 сентября – расстрел губернской ЧК полицейского Павла Бокалинова, поручика Константина Усевича, прапорщика Пантелеймона Пустовалова, юнкера Юлия Кромулина, домохозяйки Анастасии Артемьевны Ловыгиной – за торговлю спиртом. Последним в сентябрьской хронике, отраженной в газете, значатся четыре военнослужащих 1-го рабочего тылового батальона Илья Ершов, Сергей Кукин, Андрей Погодин и Николай Сурков, все расстреляны в ночь на 27 сентября по обвинению в контрреволюционной агитации по приговору военно-полевого суда.
Лацис инструктирует
Особенно густо с расстрелами было в Арзамасе, где в августе обосновался штаб первого красного фронта - Восточного. Туда же перебралась и прифронтовая ЧК во главе с Мартыном Лацисом. Он был правой рукой Дзержинского: с мая состоял членом коллегии ВЧК, руководил ведущим отделом по борьбе с контрреволюцией, а в июле организовал и возглавил ЧК Восточного фронта, которому подчинялись ЧК девяти губерний (Астраханская, Вятская, Казанская, Оренбургская, Пермская, Самарская, Саратовская, Симбирская, Уфимская) и ЧК Арзамасского уезда Нижегородской губернии. 30-летний уроженец Лифляндии Мартын Лацис (настоящее имя Ян Судрабс) был главным идеологом и глашатаем красного террора. Он не уставал повторять, что цель террора – уничтожение буржуазии как класса. Для пропаганды таких взглядов Лацис издавал особые печатные органы, где публиковались инструкции низовым ЧК и поименные списки расстрелянных. В еженедельнике «Красный террор» он сформулировал кредо чекиста: «Мы уничтожаем буржуазию как класс. Это должны учесть все сотрудники Чрезвычайных комиссий… Не ищите в деле обвинительных улик о том, восстал ли он против Советов оружием или словом. Первым долгом вы должны его спросить, к какому классу он принадлежит, какого он происхождения, какое у него образование и какова его профессия. Вот эти вопросы должны разрешить судьбу обвиняемого. В этом смысл и суть красного террора» [25, с. 2].
Арзамасская ЧК, действовавшая под надзором и при прямом участии М. Лациса, для обоснования массовых репрессий сфабриковала теорию разветвленного белогвардейского заговора. На деле этот мнимый «заговор» состоял в том, что во время мобилизации в селах и волостях собирались сходы, на которых выносились приговоры «солдат на войну не давать». На собраниях были замечены ораторы из числа представителей сельской интеллигенции - демобилизованных офицеров военного времени - и это стало поводом для фабрикации версии о белогвардейском заговоре. Ситуацию ломали по-большевицки, арестовав в Арзамасе и уезде сотни человек человек и произведя показательные массовые расстрелы. Полного списка жертв арзамасских убийств, которые с легкостью визировал 22-летний глава местной ЧК Алексей Зиновьев, нет. Отдельные фамилии можно найти в печатных органах того же Лациса. По данным доклада Нижегородской ЧК, в Арзамасе за сентябрь арестовано – 303, расстреляно – 38, в том числе бывших офицеров – 19, приставов – 8, агентов охранного отделения – 5, городовых и жандармов – 3, священник – 1, эсер – 1, железнодорожник – 1. Отдельно сказано о расстреле за агитацию 5 кулаков. Итого 43 [26, с. 131, 134]. Автору удалось установить имена 70 расстрелянных в 1918 г.  Из них 16 были реабилитированы в 1990-е годы и включены в Книгу памяти: В.А. Алексеев, И.М. Ажимов, И.М. Аргентов, Н.Т. Васин, протоиерей А.А. Воскресенский, Г.Ф. Глазков, Д.И. Гражданов, С.И. Евлин, А.П. Кузнецов, Н.И. Мурахин, А.А. Плакунов, В.Л. Самаров, И.И. Сивов, Ф.И. Чанов, В.И. Чичканов, И.Т. Щенников. Реабилитация еще 33 арзамасцев состоялась 17.12.2013:  И. Архипов, Н. Барминский, И. Бахтин, Г. Белогузов, П. Бокалинов, С. Вертьянин, П. Воскресенский (сын прот. Воскресенского), М. Гулин, И. Дроздов,  Н. Замятин, А. Ключников, Ф. Корсаков, Г. Крачин, В. Мошенцов, Г. Мошенцов, А. Мухин, Г. Мухин, К. Нестеров, Н. Орлов, В. Пахомов, К. Петров, С. Покатов, Н. Рыбаков, А. Рыбкин, М. Селиванов, М. Сорохтин, В. Сусихин, В. Хрисогонов, С. Цивильев, Н. Черкасов, И. Чикин, Н. Швецов, И. Шмыкаль. 
В Еженедельнике ВЧК № 6 на стр. 27 приводится сообщение о расстреле по постановлению Нижегородской ЧК жителей Арзамаса бывшего подпоручика С.С. Горьева, подпоручика Д.П. Монахова, студента В.В. Бебешина, реалиста К.В. Бебешина, поручика Н.С. Перякова, реалиста Н.И. Терима, студента А.Н. Чичерова.

(Продолжение следует).